Штраф бата

Режиссер «Штрафбата» не стал осуждать Серебрякова

Народный артист РФ, режиссер сериала «Штрафбат» Николай Досталь не стал осуждать актера Алексея Серебрякова за высказанное им мнение об основной национальной идее России, передает НСН. Ранее Серебряков заявил, что национальной идеей для России являются наглость, хамство и сила.

«Я люблю этого артиста! Он у меня снимался в «Штрафбате». Это одна из лучших его ролей. Поэтому я не хочу комментировать. Я слышал это высказывание, но я не хочу ни осуждать, ни чего-то ещё. Он мой товарищ и друг», — заявил НСН Досталь.

Отметим, что после того, как Серебряков выразил свое мнение, на него набросились коллеги по цеху и просто пользователи социальных сетей. При этом многие вступились за актера, а некоторые даже поддержали его слова.

МОШЕННИК ИЗ ШТРАФБАТА

Мы не пехота,мы — погибель…М. МЕРМАН Штрафной батальон. Штрафбат. Даже по своему звучанию — страшное слово. Их всегда кидали в самое пекло. На танкоопасные направления, укрепрайоны или минные поля — туда, где не могла пройти пехота. В.

Штрафной батальон. Штрафбат. Даже по своему звучанию — страшное слово. Их всегда кидали в самое пекло. На танкоопасные направления, укрепрайоны или минные поля — туда, где не могла пройти пехота. В атаку они шли без артподготовки, огневой поддержки и пулеметов. Даже карабины им выдавали не всегда. Потому что они должны были искупать вину кровью. И они искупали, своими смертями прокладывая армии путь к Победе.

Их хоронили в общих безымянных могилах. Те же, кому повезло и кто выжил, имели право не упоминать в анкетах о своем штрафбате. И они не упоминали. Не рассказывали об этом никому. Потому что еще полвека после войны это считалось позором, клеймом. Зачастую даже самые близкие родственники не знали, что их отец, муж или дед прошел через ад.

Сейчас их осталось очень немного. И у каждого о своем штрафбате остались свои воспоминания. У кого — трофейный штык, у кого — справка об освобождении, у кого — страшный синюшный шрам под лопаткой. У Ивана Петровича Горина — офицерская шинель, которую он, вопреки уставу, сшил на заказ у польского портного в Познани и за которую несколько раз отсидел на «губе». Но так и не обменял ее, фартовую, идеально подогнанную, на простую солдатскую.

Нет, фамилия Мошеннику досталась, конечно, неправильная. Ну какой он Горин? Скорее — Счастливцев. Сколько раз ему представлялась возможность загнуться, но каждый раз везло. Пережить голодуху тридцатых, сталинские лагеря и штрафную роту — на это нужен особый талант. Талант везения. И он у него, несомненно, был.

Впрочем, был у него и другой талант. Мошенник умел рисовать. Когда не надо было думать о жратве, садился где-нибудь с обрывком бумаги и часами чертил портреты своих детдомовских голоштанников. Или шел в поле и писал пейзажи. В такие минуты он забывал обо всем и ничто его уже не тревожило. И кликуха-то поначалу у него была — Художник. Мошенником-то он уже потом стал.

Вот этот-то талант в нем и приметил однажды Учитель. Подошел на рынке, где Мошенник пытался толкнуть свои репродукции с шишкинских «медведей» (они почему-то особенно хорошо шли), постоял, посмотрел. Да и взял к себе в мастерскую.

Этот поворотный момент был, пожалуй, главным везением в его жизни. Не будь Учителя, плюнул бы когда-нибудь Мошенник на искусство, связался бы с блатарями окончательно да и сгинул бы в лагерях. Но Учитель вытащил его из стаи, принял как сына. Стал обучать. Показал, как накладывать краски, подчеркнуть игру света и тени, чтобы плоское лицо вдруг ожило на холсте, чтобы проступили в нем глубина и содержание, чтобы характер стал понятен людям. Мошенник старался. Работал, как черт.

И образовалась вдруг вроде как семья у Мошенника. Вдвоем с Учителем — уже не бродяжка, в семье, при ком-то.

Какое-то время жили вместе. Писали иконы, репродукции — все тех же «Медведей» и «Охотников». Тем и кормились. Люди покупали, и стало уже казаться Мошеннику, что устроился он в жизни окончательно. Нашел свое место.

А потом вдруг началась война. Учителя забрали на фронт. Вернулся он через полгода с простреленным легким и чахоточным румянцем. Он и до войны-то особым здоровьем не отличался, а тут совсем доходягой стал. Открылось кровохарканье, которое никак не проходило с голодухи. Тогда-то Мошенник и начал подделывать хлебные карточки и менять их на еду. На хлеб. Если в день удавалось заработать полбуханки — хорошо.

Вот с этими-то карточками зимой 44-го его и повязали. Как выследили — не понятно. Тетки на базаре уж как его карточки в руках не крутили, чуть ли не на зуб пробовали — ни разу никто в подлинности не усомнился. А вот нате, пожалуйста, пришли вечером двое, постучали в окошко: «Пошли». И пошли. Просто, буднично, обычно, как на прогулке — двое энкавэдэшников и он посередине. Как пацан со старшими братьями.

В камере вместе с Мошенником оказался работяга, который получил двадцать пять лет за вынесенную с фабрики катушку ниток. Катушку следователи именовали «двадцатью пятью метрами пошивочного материала». Был еще один, который завернул селедку в газету с портретом Сталина. И еще один — он тащил с поля сумку промерзлых прошлогодних капустных листьев и наткнулся прямо на патруль.

Пробыл Мошенник в СИЗО недолго. Быстрое следствие, суд, приговор. Впаяли ему за эти карточки, с учетом прошлой, оставшейся еще от бесшабашной детдомовской юности судимости, пять лет лагерей. Опять повезло. Статья уголовная, пять лет по тем временам — и не срок вовсе (запросто могли бы к стенке поставить по закону военного времени), а самое главное — во враги народа не записали.

— В Ковровской пересылке я попросил заменить мне срок штрафным батальоном, — вспоминает сейчас Иван Петрович. — Политическим оружия не давали — не доверяли, но я шел за мошенничество, и мне заменили. И из Владимира отвезли в леса под городом. Там, за трехколючим рядом проволок, располагался запасной штрафной батальон. Довольно большой. И вот из всей моей штрафной биографии этот запасной штрафбат под Владимиром был самым страшным…

Осужденный Горин именовался теперь «рядовой Горин», но от этой формальности положение его ничуть не улучшилось — все та же серая, бесправная скотинка, не достойная человеческого обращения. В день давали по двести граммов хлеба и миску баланды. Жили в бараках, продуваемых насквозь. Носили какую-то рванину, спали на нарах, крытых соломой. Били безбожно.

Стал от такой жизни Мошенник доходить. И умер бы он в этом концлагере неизбежно, но судьба опять благоволила ему. Как-то всех осужденных построили на плацу, спросили, кто умеет рисовать. Горин шагнул вперед. Ему привезли картон, холсты, краски, и пока остальных штрафников избивали на ледяном плацу, он в теплой каптерке копировал Шишкина и Перова. У энкавэдэшного начальства особой популярностью пользовались все те же «Мишки» и «Охотники на привале», которых Мошенник, казалось, уже мог рисовать с закрытыми глазами за два часа.

У этой печки он прожил пять месяцев. Но в конце концов ему это надоело. Шел 44-й год, война близилась к концу, а ему надо было еще успеть погасить судимость. И стал он проситься на фронт.

— Долго не хотели отпускать, потом я уже стал настаивать — собственно, так и война кончится, и мне придется ехать в эти лагеря и отсиживать там пять лет?! С какой, спрашивается, стати? В конце концов отпустили. В то, что меня убьют, я не верил. А оправдание у меня было очень простое — я тогда был еще совсем мальчик. Я, прошу прощения, не попробовал еще ни одной девочки. Поэтому меня не должно было убить. Ранить только. Но ранить уж обязательно.

Весной 44-го осужденный Горин был зачислен в штат 62-й отдельной штрафной роты и убыл на фронт искупать вину кровью.

Другие публикации:  Гражданский иск в уголовном процессе порядок заявления и обеспечения

В Центральном архиве Министерства обороны до сих пор хранится тот самый приказ № 227 от 22 июля 1942 года, больше известный как «Ни шагу назад». Оригинал. Этот приказ товарищ Сталин писал собственноручно. На то есть прямые указания в тексте — сначала он идет от третьего лица: «Не следует ли нам поучиться в этом деле у наших врагов…», а потом от первого: «Я думаю, что следует…»

Обычный листок формата А4, подшитый в стопку таких же листов — приказов за 1942 год. Синяя обложка. Картонный переплет. Ничем не примечательная такая книжка. Только очень тяжелая. Потому что в ней — миллионы смертей. Миллионы безымянных человеческих жизней.

Внизу под приказом — размашистая подпись: «И. Сталин». Простым карандашом. Обрекая людей на смерть, отец народов даже не удосужился взять ручку.

В этом же Центральном архиве Минобороны хранится и еще один листок, вырванный из обычной тетради. Чуть обгоревший с одного угла. Уцелевшее штатное расписание сто сорок какой-то штрафной роты. В списке — сто сорок два человека. Дата поступления у всех разная. И причина разная — воровство, антисоветская пропаганда, еще что-то.

А вот дата убытия одна почти у всех — 22 февраля 44-го. В графе «причина освобождения» командир штрафной роты, лейтенант (по старательному ученическому почерку видно, что еще совсем мальчишка), напротив первой фамилии написал «Убит в бою. Вину искупил кровью». Чтобы не повторяться, напротив остальных фамилий он поставил прочерк.

22 февраля 44-го пережили лишь несколько бойцов сто сорок какой-то штрафной роты. Человек тридцать. Все они погибли через два дня. В следующей атаке.

Вся штрафная война свелась для Мошенника к одной-единственной атаке, когда его рота вошла в прорыв, в гибельный мешок, с задачей расширить коридор между двумя немецкими частями.

— Привезли нас на передовую. Было часов пять утра. Впервые накормили досыта. Рванину сменили новыми полушубками, выдали по полному вещмешку патронов. Даже водки налили. Оружия только не дали. Артиллерию и авиацию применять не разрешили. Приказ был — брать живой силой. Хотели сохранить подземные заводы, которых там у немцев много было понастроено.

Перед самой атакой вооружили «живую силу», брошенную на укрепрайон, карабинами. Ни пулеметов, ни автоматов не дали. И — вперед. Без огневой поддержки, без артподготовки, на ура.

— Вошли мы в этот прорыв. Ну это, доложу я вам… Тебя поливают огнем и справа, и слева, и сверху, и спереди. А назад — останавливают свои, заградотряд. Меня часто спрашивают — боялись их? А не думали. Просто не думали. Потому что не собирались отступать. И меня всегда удивляло: штрафники, уголовники — и хоть бы кто удрал! Не было этого. Не было.

За два часа рота прошла расстояние «довольно большое, где-то метров сто — двести». Потом огонь усилился до невозможности. Укрепрайон немцы обороняли совместно с власовцами, а тем сдаваться было нельзя, и они дрались до последнего.

Смерть, казавшаяся наиболее логичным завершением той гиблой атаки, обошла Мошенника стороной, оставив в числе тех, кто выжил. Тех, кто искупил. Один из десяти. Тридцать два из трехсот шестидесяти. Все раненые. Не раненых — никого. Роты больше не было.

В тыл Мошеннику пришлось добираться самому. Дошел до единственного уцелевшего дома, который стоял прямо посреди поля. Оказалось — медсанбат.

— Захожу, а места в доме уже нет. И сплошь лежат одни мертвецы. Ну и меня положили среди мертвых, куда ж деваться-то.

Живых в этом доме было всего несколько человек — группа артиллеристов, которые пили в подвале трофейный спирт. Они-то и позвали к себе раненого парнишку.

— Спустился к ним. Напились, и я заснул. Утром, чуть только начался рассвет, типичный такой звук снаряда на излете. И-и! И пробивает стену этого дома, разрывается на полу. Разбросало всех раненых, поубивало, покалечило. А за ночь много ребятишек на этот дом выползли… Я из подвала выхожу — а в доме фарш. Артиллеристы остались целы. И я с ними… Обратно повезло.

Как добрался до полевого госпиталя, Иван Петрович уже не помнит. К тому моменту он уже умирал. От потери крови постоянно проваливался в беспамятство. Хирург вытащил его карточку первой, выкрикнул имя. Он услышал, захрипел: «Я-я-я»… Если бы в очереди на операцию он оказался хотя бы вторым, уже недотянул бы.

Свою вину перед Родиной Горин искупил дважды. Буквально через несколько секунд после того, как в тело над левой лопаткой вошел осколок, руку разорвало пулей. Рука срослась, а пробитое легкое могло свободно дышать только на даче, где нет городского смога.

Мы сидели на террасе. На коленях у Ивана Петровича была старая, прожженная, дырявая шинель, которую он латал защитного цвета нитками. На столе — трубка. Несмотря на ранение, курить он так и не бросил.

— Небо-то, смотрите, какое красивое, — говорил Иван Петрович. Затем продолжил: — Подельник мой, Колька Рогозин, с которым вместе шли по делу и вместе оказались в штрафбате, погиб в первые же секунды боя. Только сделали первый шаг, пуля угодила ему прямо посередке лба. Он даже и почувствовать ничего не успел. И вот я жалею, что знаю, где он погиб, как погиб, а матери его не сообщил…

Когда я уже уходил, меня остановил зять Ивана Петровича:

— Он ничего вам не сказал о своем втором ранении? Он проговорился об этом один-единственный раз. Вторая пуля, которая попала ему в руку, — она прилетела сзади, со спины. Он уверен, что ребятки специально его подстрелили. Они считали, что Мошенник обязательно должен был выжить. Потому что он был не такой, как все. Стихи им читал, Шекспира. Чистый мальчик был, светлый. Ребята знали, что он хотел стать художником…

Он стал не просто художником. Жизнь он прожил так, словно выплачивал кредит своим ребяткам-штрафникам за этот выстрел. Заслуженному деятелю искусств, кандидату искусствоведения Ивану Петровичу Горину удалось создать уникальный институт — НИИ реставрации, бессменным руководителем которого он проработал до 1993 года. Реставрировал Бородинскую панораму и знаменитую «Данаю». Работал в Болгарии, Чехии, Беларуси, Камбодже, Вьетнаме. Последняя работа — реставрация памятника Минину и Пожарскому. Его картины выставлены в Русском музее, Дрезденской галерее, Музее современного искусства Амстердама, частных коллекциях Франции, Германии, Англии, США, Мексики, Индии…

Он был бессребреником и вольнодумцем. Укрывал фонд Солженицына. За связи с диссидентами заработал 20 выговоров по партийной линии, но так и не был смещен с должности — заменить его было попросту некем.

18 октября Ивану Петровичу исполнилось бы 80 лет. Два года назад его не стало.

Новости культуры

  • Сергей Фетисов в фильме «Рассказы»
  • Сергей Фетисов в фильме «Ермак» (1996)
  • Сергей Фетисов в сериале «Сыщики-1» (2001)

Скончался актер из «Штрафбата» и «Ермака» Сергей Фетисов

В Орле скончался заслуженный артист России Сергей Фетисов, сообщает ТАСС. Он был известен по таким фильмам и сериалам, как «Иуда», «Ермак», «Штрафбат».

Как рассказали в пресс-службе правительства Орловской области, Фетисов умер после продолжительной болезни вечером 3 мая. Ему было 64 года.

После прощания в театре «Русский стиль», где служил артист, Фетисова похоронят на кладбище в Орле.

Губернатор региона Вадим Потомский назвал Фетисова ярким, талантливым актером, наделенным неиссякаемым запасом творческой энергии и удивительного обаяния.

«Несмотря на всероссийскую известность, он остался верен своему городу, орловскому муниципальному театру «Русский стиль». Прошу родных и близких Сергея Васильевича принять мои самые искренние соболезнования в связи с тяжелой утратой», – сказал он.

Потомский добавил, что орловские власти возьмут на себя все расходы, связанные с похоронами артиста.

Ветеран штрафбата

В ночь с 29 на 30 марта 2018 года ушел из жизни генерал-майор Александр Васильевич Пыльцын, ветеран Великой Отечественной войны, писатель и общественный деятель.

На фронтах Великой Отечественной Александр Васильевич командовал взводом и ротой в 8-м отдельном штрафном батальоне 1-го Белорусского фронта, кавалер двух орденов Красной Звезды, ордена Отечественной войны II степени, ордена Красного Знамени и медали «За отвагу».

Александр Васильевич продолжил сражаться с врагами Отечества и после распада СССР. Своими книгами и рассказами, в которых раскрылся его талант писателя, он защищал историческую правду, честь и достоинство своих однополчан, Красной Армии и всей Советской Родины.

Другие публикации:  Кредит в москве оформить

В начале 2000-х годов он был единственным ветераном штрафбатов, кто открыто выступил на стороне правды и разоблачил потоки лжи, вылитые на экраны страны и мира в сериале «Штрафбат» и других кинематографических и книжных поделках, написанных и снятых «строго по секретным документам».

Его книга «Штрафной удар. Как офицерский штрафбат дошел до Берлина» стала крайне популярной в России и всем русскоязычном мире. В 2008 году она была переведена на английский язык, что позволило распространить достоверное историческое знание по всему миру.

Вообщем его бы книгой да всяким мракобесам типа Солонина и Бешанова да по башке.

Пыльцын А. В. Штрафбат в бою. От Сталинграда до Берлина без заградотрядов.

Пыльцын А. В. Страницы истории 8-го штрафного батальона Первого Белорусского фронта.

Пыльцын А. В. Главная книга о штрафбатах.

Пыльцын А. В. Штрафной удар, или Как офицерский штрафбат дошёл до Берлина.

Режиссер «Штрафбата» не стал осуждать Серебрякова за высказывания о России

Народный артист РФ в эфире НСН заявил, что не хочет критиковать слова своего друга.

Российский актёр Алексей Серебряков не стал отказываться от своих слов о России, которые он произнёс ранее во время интервью. Напомним, ранее он посчитал, что основной национальной идеей РФ является хамство, наглость и сила. В то же время знания, сообразительность и предприимчивость, по мнению артиста, не доходят до уровня национальной идеи. Серебряков также признался, что доказательства тому можно получить, отъехав на 30,50,70 километров от Москвы, сообщает RT.

«Я люблю этого артиста! Он у меня снимался в «Штрафбате». Это одна из лучших его ролей. Поэтому я не хочу комментировать. Я слышал это высказывание, но я не хочу ни осуждать, ни чего-то ещё. Он мой товарищ и друг», — заявил НСН Досталь.

Ранее в эфире НСН глава киноконцерна «Мосфильм», кинорежиссер Карен Шахназаров посчитал мнение Серебрякова про Россию некрасивым и бесчестным. По его словам, подобные выпады помогут ему получить «какие-то плюсы» в Канаде, где теперь живёт Серебряков. При этом глава киноконцерна усомнился в востребованности актёра в США, Канаде или других странах.

Стоит отметить, что во время интервью Серебряков поставил в пример герою фильма «Левиафан» американца, который, как утверждает актёр, боролся бы до последнего, а не проиграл, сообщает «Русская планета» .

Режиссёр «Штрафбата» Николай Досталь: «История должна быть такой, какая она есть»

Кадр из сериала «Штрафбат»

Режиссёр Николай Досталь. © Владимир Песня/РИА Новости

За последние полтора месяца знаменитый кинорежиссёр Николай Досталь написал сразу два открытых письма – и оба касались его «Штрафбата», сериала, давно уже признанного профессионалами и любимого широким зрителем. Своё послание министру культуры Владимиру Мединскому, затрагивающее вопросы «искажений военной истории», Досталь отправил буквально на прошлой неделе. После чего нашёл время, чтобы ответить на вопросы «Киноридуса» – не только об исторической правде, но и о цензуре, пиратстве и перспективах телевизионного кино в России.

— Ваш многосерийный фильм «Штрафбат», премьера которого состоялась девять лет назад, этим летом вновь оказался в центре общественного внимания. В июне Вы написали открытое письмо генеральному директору ВГТРК Олегу Добродееву о «противозаконной цензуре», а буквально на днях – письмо министру культуры Владимиру Мединскому, в котором не соглашались с замеченными им «искажениями военной истории в период Великой Отечественной войны»…

— Да, так совпало. Добродееву я писал по поводу цензурных купюр в фильме. Тут должно было быть согласие авторов, создателей фильма — сценариста, режиссёра, продюсера. А нас ни о чём не оповестили — это нарушение авторских прав. Я уж не говорю о нравственной стороне этого дела, о том, что именно вырезали, какие словечки и слова. Я говорю о том, что вообще нельзя трогать произведение без согласия авторов. Если б мне позвонили и сказали: «Николай Николаевич, мы хотим показать фильм в прайм-тайм, но у нас есть опасения, мы больше не хотим, чтобы с экрана звучали такие слова», я бы ответил: «Показывайте в двенадцать часов ночи — или не показывайте вовсе. Но трогать, резать – зачем?!». Между прочим, Олег Борисович очень быстро откликнулся на моё письмо, сказав, что юрист ВГТРК вскоре ответит на все мои вопросы и объяснит, почему они поступили именно так. Но ответов в письменном, как я бы хотел, виде я до сих пор не получил.

Кадр из сериала Николая Досталя «Штрафбат».

— Кстати, ведь ещё более страшная ситуация случилась с «Семнадцатью мгновениями весны», которые были не только раскрашены, но и перемонтированы! Там каждая серия была сокращена до нынешнего формата в 51 минуту.

— Я об этом не знаю, но думаю, там другая была причина, может быть, чисто технологическая. Как говорят на ТВ: «вогнать в формат, в программную сетку»… Но без согласия авторов этого делать нельзя. А у меня причина, я считаю, идеологическая. Ведь есть же ограничения: 16+, 18+, этого достаточно, исходя из этого и надо планировать показ. В фильме нет никакого крепкого, отборного мата. Там есть слова, без которых на фронте вообще не обойтись, а тем более уголовники в штрафбате воюют, поэтому ну как. А они это вырезали прямо по живому. Даже песню. Вот казалось бы, из песни слова не выкинешь – выкинули!

Кадр из сериала Николая Досталя «Штрафбат».

— А вот по поводу исторических искажений – я вот учился ещё в советской школе, когда о многих вещах говорили совершенно не так, как говорят сегодня. Поэтому я вашему «Штрафбату» склонен верить абсолютно.

— Вы читали моё письмо министру, я там всё объясняю, почему получилось так, а не этак. Действительно, гладко было на бумаге, да забыли про овраги. Исключений было просто масса, отклонений от приказов… И вот на этом основании была построена драматургия сценария Эдуардом Володарским. Поэтому мне кажется, что мы не исказили историю, а сфокусировали, сделав те акценты, которые посчитали нужным сделать, высветили малоизвестные стороны войны. Мне кажется, я довольно убедительно и доходчиво изложил всё это в письме, и мои комментарии сейчас излишни. Они могут последовать только после того, как я получу ответ. Или «Российская газета» получит ответ — а они надеются на то, что полемика может быть продолжена на страницах газеты.

Кадр из сериала Николая Досталя «Штрафбат».

— А как Вам кажется, в чём истоки этой борьбы за «историческую правду»? Ведь начинаешь уже теряться, кому верить, а кому нет.

— Понимаете, вот тот же наш министр как-то высказался в том плане, что показ истории своей страны (если вы её любите) должна быть позитивной. Но я считаю, что история должна быть такой, какая она есть. Она не может быть негативной или позитивной. Всё должно быть изложено максимально объективно. Её нельзя изложить красиво или некрасиво, правильно или неправильно, позитивно или негативно, иначе это будет какой-то абсурд, такие критерии к истории неприложимы.

У нас такая история, что можно испытывать и радость от некоторых её страниц, и горечь, и стыд. Следует всё это освещать, а не замалчивать. Как сказал Николай Рерих, камни прошлого – это ступени в будущее. Надо по-честному говорить обо всём, что было у нас и во время войны, и до войны, и после войны. А мы хотим что-то приукрасить, что-то сгладить, и считаем, что открыто говорить о самых трагических страницах нашей истории — не патриотично. Что так? Абсурд! Почему? Я вот себя считаю вполне патриотом, но патриотизм – это интимное чувство, само собой разумеющееся, это как любовь к матери, к отцу, к своему городу, к своей стране. Мы же не выходим на Красную площадь кричать: «Я люблю свою маму! Я люблю своего отца!» Чего же мы будем кричать «Я люблю свою родину»? А как тебе её не любить, если ты тут родился? Если ты, как я, например, где родился, там и пригодился? Любовь к Родине — на генетической основе, она неизбывна, если ты здесь живёшь и собираешься жить дальше. Но стесняться, стыдится каких-то трагических страниц своей истории — это негоже.

Другие публикации:  Как начисляется пенсия у ип

Кадр из фильма Николая Досталя «Петя по дороге в Царствие Небесное».

— Позволю себе перейти от вопросов истории к вопросам искусства. Я сам очень люблю ваши полнометражные фильмы («Облако-рай», «Коля – перекати-поле», «Петя по дороге в Царствие Небесное»), но широкой аудитории вы всё же в большей степени известны как режиссёр многосерийных телевизионных картин. Причём существует даже такое мнение, что у нас в стране хорошие сериалы снимают только два человека: это Николай Досталь и Сергей Урсуляк. Как Вам кажется, каковы вообще перспективы этого многосерийного жанра в России? Сможем ли мы в этом отношении когда-нибудь исполнить заветную мечту – догнать и перегнать Америку?

— Нет, догнать и перегнать Америку в этом плане в ближайшем будущем мы не сможем. Там кино – это индустрия, и производство телевизионных фильмов — тоже индустрия. У нас индустрии кино нет. У нас это всё ещё в очень шатком положении находится, поэтому даже думать об этом не стоит. Телевизионное кино у нас есть, это да, но руководство телеканалов больше делает акцент на фильмы развлекательного плана. Это печально, что на нашем отечественном телевидении преобладают развлекуха, детективы. А если бы всё-таки был сделан акцент на более серьёзный продукт (или как говорят теперь — контент), то и было бы, наверное, у нас гораздо больше фильмов, вызывающих интерес у думающего, зоркого зрителя. Но, к сожалению, этого нет. А всё зависит от телевизионных каналов — они должны быть заказчиками серьёзного телевизионного кино, а режиссёры и сценаристы найдутся. К тому же здесь уже не стоит особенно вопрос бюджета, как в кино. Это в кино бюджет — главное, а на телевидении это уже второй вопрос. Потому что там всегда за счёт рекламы можно отбить любой бюджет.

— Получается, снимать телевизионное многосерийное кино выгоднее?

— Не то что выгоднее, тут дело в другом. От того, что у нас отсутствует кинотеатральный показ российского кино, деньги на фильм найти сложнее. Государство хорошо, если даёт одну треть (а то и меньше), а остальное надо добывать. Но кто даст на кино, которое потом нигде не покажешь, не окупишь, ничего не вернёшь? А на телевидении по-другому всё построено. Тут если есть сюжет – есть и сценарий, находится режиссёр, и тут же появляется бюджет — если каналы заинтересовались. Поэтому иногда идёшь снимать телевизионный фильм, чтобы не сидеть без работы. Вот Урсуляк опять будет сейчас снимать для ТВ – «Тихий Дон». А я уже почти два года отказываюсь от телевизионных проектов, потому что у меня есть сценарий двухчасового фильма, на который Фонд кино даже выделил деньги. Только он выделил вот столько (складывает пальцы в невидимую стопку – ММ), а мои продюсеры должны найти ещё вот столько (стопка раза в два больше – ММ). И до сих пор не могут найти. И вот я уже год являюсь заложником этого сценария под названием «Монах и бес», который специально для меня написал Юрий Арабов. Но не знаю, сколько ещё смогу выжидать. А потом что — возьмусь за телевизионные проекты, от которых я до сих пор отказывался.

Кадр из сериала Николая Досталя «Раскол».

— Кстати, совсем недавно на ТВ вновь показывали ваш многосерийный фильм «Раскол» о расколе русской православной церкви. Казалось бы, середина XVII века, а на самом деле — очень современная картина, сюжет которой созвучен нашему времени…

— Солженицын сказал, что если бы не было XVII века, может быть, не было бы и 17-го года! Это вот тогда эта трещина — бу-бум! – и пошла-пошла по векам, по векам, по векам… И дошла уже до XXI века! Так, что слово «раскол» стало очень обиходным словом в стране.

Кадр из сериала Николая Досталя «Раскол».

— А «Монах и бес» — это про что будет кино?

— Про монаха и беса. Это XIX век, времена Гоголя и Пушкина, замечательная чертовня. Трагикомического характера. На эту тему такого кино не было: чтобы монах и бес – и вдруг комедия. И казалось бы – такой сценарий супероригинальный, а вот деньги найти не можем! Хотя мы его позиционируем как зрительское кино. Мне ведь за «Облако-рай» дали приз на первом фестивале российского кино в Сочи (тогда он ещё не обрёл название «Кинотавр») с очень лестной для авторов формулировкой: «За разрушение барьера между фильмами для избранных и кино для всех». Вот и «Монах и бес» — здесь и фестивальная судьба прорисовывается, и коммерческая – за счёт жанра, за счёт того, что там молодые герои.

— А Вы вообще верите в наш прокат?

— Ну как я могу сказать… Вот что у нас сейчас с прокатом. Нет, я не верю, что если вдруг российское кино пойдёт на всех экранах, то оно себя окупит. Зритель настолько уже, по-моему, отвык смотреть наше кино и привык к кино «попкорновому», что я не знаю, как его опять обратно привлечь. Только качественными, профессионально снятыми фильмами.

Кадры из фильма Николая Досталя «Облако-рай».

— Но зритель, кстати, весьма активно смотрит российское кино, скаченное с торрентов. И очень многие авторские фильмы – и ваши тоже – имеют в этом плане очень хорошие показатели. Каково ваше отношение к данному процессу – и к принятому недавно антипиратскому закону, призванному это всё ликвидировать?

— Я не продюсер, поэтому говорю: смотрите, смотрите! Но будь я продюсером, то был бы, конечно, против того, чтобы моё кино вот так бесплатно скачивали. А как режиссёр я рад, что мои фильмы смотрят, пусть и в Интернете. Но если серьёзно, надо это оплачивать, как во всём мире. В США, например, это недорого. У меня есть знакомый, который платит, кажется, тридцать долларов в месяц – и без ограничений может смотреть любые фильмы. А у нас этого нет и, по-моему, нескоро так будет.

Хотя ладно Интернет — но почему разрешают продавать фильмы на пиратских дисках?! Куда ведь проще ликвидировать эту продажу! Тут-то, казалось бы, не надо никаких технологий, нужна просто, как все говорят, «политическая воля». А то я смотрю: президент на всех встречах очень аккуратно всё записывает, вроде бы позитивно реагируя на слова, допустим, Говорухина о том, что пора прекратить это пиратство. Вот так и хочется спросить: «Владимир Владимирович, а куда потом эти записки? Куда это всё. » А ведь Интернет есть ещё далеко не у всех по России, а диски пиратские продаются вовсю, везде, по 150 рублей восемь фильмов! Поэтому лучше бы уж сперва исключили DVD-пиратство, а уж потом брались за Интернет.

— Просто это ведь очень по-нашему: нам куда легче бороться с чем-то воздушным, что нельзя даже пощупать…

Leave a Reply

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *